Среди портретов «отцов-основателей» кибернетики есть поразительный образ хрупкой английской леди, завораживающий своей прелестью и непостижимой тайной... Августа Ада Байрон Кинг, графиня Лавлейс, единственная дочь великого поэта и опального лорда Джорджа Ноэла Гордона Байрона.

Ее изысканная болезненная красота покорила сердца многих современников. Научная элита Великой Британии девятнадцатого века именовала ее не иначе как «Диадемой Круга», отдавая дань ее неповторимости, а суеверные слуги шептались по углам об очевидных свидетельствах сговора хозяйки дома с самим Вельзевулом. Что ж, быть может, на то у них были основания, особенно принимая во внимание некоторые высказывания графини, совершенно неожиданные для юного женского существа: «Клянусь дьяволом, что не пройдет и 10 лет, как я высосу некоторое количество жизненной крови из загадок Вселенной, причем так, как это не смогли бы сделать обычные смертные губы и умы.

Никто не знает, какие ужасающие энергии и сила лежат еще неиспользованными в моем маленьком гибком существе...

...Для Вселенной хорошо, что мои устремления и честолюбие навсегда связаны с духовным миром, и что я не собираюсь иметь дела с саблями, ядом и интригами вместо X, Y и Z.

Мой мозг — нечто большее, чем просто смертная субстанция, я надеюсь, время покажет это...» (Из писем А. Лавлейс к Ч. Бэббиджу).

Детство Ады

Августа Ада Байрон Кинг родилась 10 декабря 1815 года в семье лорда Джорджа Байрона и его супруги леди Анабеллы, урожденной Милбэнк. Байроны скромно отметили рождение дочери через год после торжественно сыгранной свадьбы, с тем, чтобы еще через несколько недель расстаться навсегда. Поэт-романтик назвал дочь Августой в честь старшей двоюродной сестры, после чего словно растворился в бурных волнах своей беспокойной судьбы. Прелестному ребенку не суждено было узнать и запомнить великого отца, даже имя его в доме было под запретом: разрыв между родителями Ады был окончательным и бесповоротным. Мать стоически перенесла личную драму и, окрестив крошку Адой, поклялась уберечь дитя от рифмованных строк и их сочинителей. Полученное спустя девять лет известие о гибели лорда Байрона в Греции при обстоятельствах скорее странных, чем героических, не вызвало особых эмоций у ребенка, но заставило юный ум задуматься о собственном предназначении.

Анабелла Милбэнк (1792—1860) была одаренным человеком. Она любила математику и с детских лет до замужества занималась ею. Тринадцати лет от роду Ада начала оправдывать ожидания матери, более склонной к точным наукам, нежели к пустым философствованиям и тонкостям светского злословия. Однажды маленькая леди, этот дивный цветок, приволокла в рабочий кабинет госпожи Милбэнк аккуратненькую папку с ворохом чертежей боевого летательного аппарата. Мать с сомнением посмотрела на дочь (в чинной Англии девочки предпочитали игру в куклы конструированию орудий убийства), потом на не по-детски точно исполненные эскизы. Леди Анабелла ничего не сказала, лишь погладила дочь по головке. С тех пор в комнатке Ады ночевали не только «Мифы Древней Греции», но и труды мсье Блеза Паскаля, сэра Исаака Ньютона, почтенных братьев Бернулли и прочих математических грандов. Все прочили ребенку превосходные перспективы.

Впрочем, есть свидетельства, что Ада тайком сочиняла стихи. Но даже заикнуться о своих поэтических наклонностях она не могла: в доме Анабеллы это было запрещено — слишком тяжелым был опыт ее общения с первым поэтом Европы. В тринадцать лет Ада написала матери: «Если ты не можешь дать мне поэзию, не дашь ли ты мне тогда поэтичную науку?»

Последующие события не принесли ничего, кроме невыразимых страданий, большеглазому вундеркинду. Девочка заразилась корью и, надрываясь от кашля, провела в постели около трех лет в окружении пристальных эскулапов, безутешной матери и многомудрых друзей последней. За эти годы Ада получила «домашнее академическое» образование высшей пробы. Однако мать прежде всего беспокоило здоровье ребенка. Что до врачей, то они прописали девочке «щадящий» режим и признали ее инвалидом. Что ж, пусть в общении со сверстниками этот бледный изможденный глазастик был весьма ограничен, зато как ей повезло с учителями! Особый вклад в обучение юной леди внесла весьма образованная супружеская чета: Огастес де Морган, ас в математической логике, большой дока в оккультных таинствах, и Мэри Соммервилл, любительница всяческих головоломок и переводчица великого Лапласа. Тайком от Анабеллы Мэри познакомила Аду и с трудами запретного Байрона.

Отцовские сочинения оставили ученую девицу более или менее равнодушной. Образы туманны, смысл ускользает, нет ни геометрической стройности, ни подчиненности единой алгебраической формуле. Однако было бы несправедливым корить леди Байрон за чрезмерную сухость и неспособность к обычным человеческим чувствам. Внешне она старалась не отличаться от прочих великосветских вертихвосток, обожала наряды и семейные походы «ко двору». Все признавали ее несомненный музыкальный дар. Хотя музыка и была для нее прежде всего «еще одним языком для неземных бесед».

Жена «ловеласа»

Когда девушке исполнилось семнадцать, ее представили королю и королеве. А вскоре пришла пора задуматься о браке. Из обширного круга поклонников двадцатилетняя Ада выбрала Вилли, восемнадцатого лорда Кинга, ставшего впоследствии первым графом Лавлейсом. Самоуверенный красавец Уильям Лавлейс (на Руси представителей этого рода зачастую ошибочно именовали «ловеласами») по простоте душевной и не подозревал, что с годами подчинится несокрушимой воле супруги. Он не только выполнял функции няньки (за первые три года у них родилось трое детей), но также служил и послушным секретарем, и покорным банкиром, и верным мужем. Добившись равноправия в семье, леди Ада, отныне графиня Лавлейс, ринулась в математические пучины.

Редактор популярного лондонского журнала «Экзаминер» Олбани Фонбланк оставил портрет своей знакомой Августы Ады: «Она была ни на кого не похожа и обладала талантом не поэтическим, но математическим, метафизическим. Наряду с совершенно мужской способностью к пониманию, проявляющейся в умении решительно и быстро схватывать суть дела в целом леди Лавлейс обладала всеми прелестями утонченного женского характера. Ее манеры, ее вкусы, ее образование, особенно музыкальное, в котором она достигла совершенства, — были женственными в наиболее прекрасном смысле этого слова, и поверхностный наблюдатель никогда не угадал бы, сколько внутренней силы и знания сокрыто под ее женской грацией. В той же степени, в которой она не терпела легкомыслия и банальности, она получала удовольствие от истинно интеллектуального общества и поэтому энергично искала знакомства со всеми, кто был известен в науке, искусстве и литературе».

Бэббидж и его «фея»

С давних времен человечество, словно сны о несбыточном, томила идея о мыслящей машине. Ее прообразы теряются в глубине столетий, но, пожалуй, лишь в прорывном XIX веке удалось сделать ее реальностью. В 1833 г. английский ученый, профессор Кембриджского университета Чарльз Бэббидж (1792-1871)

разработал проект своей аналитической машины — гигантского арифмометра с программным управлением, арифметическим и запоминающим устройствами. Аналитическая машина Бэббиджа явилась не только предшественницей, но и во многих отношениях прообразом современных электронных вычислительных машин с программным управлением.

Поздней осенью 1834 года на званом обеде в доме Байронов было впервые произнесено имя Чарльза Бэббиджа. Мэри Соммервилл, успевшая превратиться из строгой учительницы в ближайшую подругу нашей героини, восторженно живописала необычайную «аналитическую машину сэра Чарльза». «Она не только в состоянии предсказать исход событий, но и влиять на сам исход. Машина Бэббиджа универсальна! Эта штука равно применима и в науке, и в политике, и на тотализаторе». Днями позже состоялось знакомство «маленькой Ады» и «большого Чарльза», ставшее поворотной вехой в истории информатики.

Вот как описывает в своих мемуарах миссис де Морган первое посещение юной Адой мастерской Бэббиджа: «В то время как большинство из присутствующих только глазело на это прекрасное устройство (разностную машину — авт.), выражая свое восхищение возгласами, характерными для дикарей, которые впервые увидели зеркало или услышали пушечный выстрел, юная мисс Байрон разобралась в принципе его работы и оценила его красоту».

К тому моменту интеллектуальная счетная машина Бэббиджа существовала уже более десяти лет, но, поскольку власть предержащие Империи не видели практического смысла в этом изобретении, в финансировании под разными предлогами отказывалось. По этой причине довести разработку проекта до промышленного образца представлялось невозможным. Однако сей прискорбный факт не оттолкнул сумасбродную Аду от нищего изобретателя. Она сумела оценить уникальность предоставившихся ей новых горизонтов и приложила все усилия для того, чтобы обаять профессора Кембриджского университета. Так, по общему признанию, состоялась первая программистская группа.

Машина Бэббиджа была, безусловно, самым прогрессивным сооружением своего времени. Она могла осуществлять до 60 сложений в минуту, ей ничего не стоило перемножить два пятидесятиразрядных числа. По сути этот монстр являл собой гигантский программно-управляемый арифмометр, снабженный счетным и запоминающим устройствами. Согласитесь, непросто представить себе существование такой штуки задолго до отмены крепостного права в России. Написание программ для столь громоздкой железяки было делом многотрудным. Ни у сэра Чарльза, ни у одного из трех его весьма толковых сыновей, как правило, не хватало терпения заставить машину произвести серьезные вычисления. Тем не менее, они были великими мастерами по части составления совершенно фантастических алгоритмов, которые и сегодня способны вызвать уважительное «хм» дипломированного программиста. Ада, по мере сил и с благословения мастера, взялась за изучение возможностей достославного агрегата. 22 февраля 1841 г. Ада сообщает Бэббиджу, что занимается вопросами, связанными с его вычислительными машинами: «Я более чем когда-либо определилась в своих планах на будущее. Я много думаю о возможном (полагаю, что могу сказать — вполне вероятном) сотрудничестве между нами в будущем... Я считаю, что результаты этого сотрудничества будут полезны для нас обоих...»

В начале 40-х годов того столетия снова забрезжила смутная надежда на государственную поддержку сумасшедшего проекта. Надо было предпринять очередную попытку убедить скупое общество. Роль рекламного агента куда более подходила обольстительной светской львице, нежели странноватому профессору элитарного университета. И Ада взялась отстаивать права чужого дитяти со всем пылом многодетной матери. Но и сам Бэббидж не терял времени даром, за мизерную плату он читал лекции о своем изобретении перед студентами и преподавателями периферийных учебных заведений. Одна из таких лекций была услышана в Турине инженером-математиком Менабреа, будущим премьер-министром объединенной Италии, опубликовавшим годом позже на французском первую статью, целиком посвященную творению сэра Чарльза, «Очерк аналитической машины, изобретенной Ч. Бэббиджем». Да, жаль, что профессор Бэббидж не родился итальянцем или хотя бы французом!

Ада Лавлейс взялась перевести очерк Менабреа на язык Байрона (видно лавры подруги Мэри не давали ей покоя). Перевод удался на славу, как и все, к чему прикасались волшебные ручки маленькой леди, прозванной Бэббиджем «феей». Бэббидж одобрил перевод, но, поскольку не был в восторге от некоторых пассажей своего неожиданного популяризатора, предложил Аде снабдить очерк Менабреа некоторыми примечаниями. Как это зачастую и бывает при известной доле старательности, комментарий вылился в самостоятельное произведение, работа над которым заняла около года. Бэббидж пристально и даже с некой ревностью следил за стараниями своей ученицы, каждую главу он подвергал безжалостной корректировке. 10 июля 1843 года в письме Ады к наставнику промелькнула вроде бы безобидная фраза: «Я хочу вставить в одно из моих примечаний кое-что о числах Бернулли в качестве примера того, как неявная функция может быть вычислена машиной без предварительного решения с помощью головы и рук человека». Спустя девять дней Ада сообщает Бэббиджу, что самостоятельно «составила список операций для вычисления каждого коэффициента для каждой переменной», то есть написала программу для вычисления чисел Бернулли. Именно эти несколько страничек и содержали, по мнению многих специалистов, образчик «первой в истории компьютерной программы».

Ежедневно Бэббидж получал страницы «Комментариев» с поправками и дополнениями, просматривал их и либо передавал в типографию Тейлора, либо возвращал с замечаниями обратно Аде. Когда встречались особые трудности, Ада приезжала из своего загородного имения в Лондон, чтобы разрешить их в личной беседе. Нельзя сказать, чтобы Бэббидж, охотно помогавший Аде, был внимательным редактором. Он часто путал параграфы, таблицы, листы, верстки, по несколько раз смотрел одни и те же листы, оставляя без внимания их новый вариант, а иногда и терял некоторые страницы. Все это раздражало весьма пунктуальную леди Аду. Впрочем, и она была не очень «удобным» автором для своего редактора. Дочь своего отца, Ада очень ревниво относилась к попыткам Бэббиджа исправлять что-либо в ее работе без ее ведома. Следует сказать, что Бэббидж, вообще человек желчный и раздражительный, нетерпимый и к критике, и к возражениям, в данном случае проявил максимум чуткости и тактичности. Он высоко ценил и ее способности, и ее работу и, зная, как много значит его высокая оценка для неуравновешенной и легко впадающей в крайности Ады, не жалел хвалебных слов в ее адрес, впрочем вполне ею заслуженных.

Успехи давались ей большим напряжением и не без ущерба для здоровья. «Я едва ли смогу описать Вам, как меня мучит и изводит болезнь...» — пишет она Бэббиджу в письме 4 июля. — «Я работала непрерывно с семи часов утра, до тех пор, пока не была вынуждена оставить ее из-за полной невозможности сконцентрировать далее внимание...» — в письме 26 июля. Наконец 8 августа 1843 года напряженная работа закончена. Ада долго не могла решить, как подписать перевод и комментарии: не в обычаях того времени для графини подписывать литературные произведения. Тем не менее, Аде хотелось, чтобы последующие работы, о которых она мечтала, могли бы как-то связываться с ее именем. По совету мужа она решает под каждым комментарием поставить свои инициалы.

В Примечании А, сравнивая две машины — разностную (т. е. калькулятор) и аналитическую программируемую вычислительную машину, леди Лавлейс пишет, что вычислительная машина — совершенно иная область науки и техники, и старается выработать соответствующую терминологию. По ее определению, аналитическая машина — это воплощение науки об операциях и сконструирована специально для действий над абстрактными объектами, в частности, числами как объектами этих операций. Леди Лавлейс пишет: «Под словом операция мы понимаем любой процесс, который изменяет взаимное отношение двух или более вещей, какого рода эти отношения ни были бы. Это наиболее общее определение, охватывающее все предметы во Вселенной. Операционный механизм может быть приведен в действие независимо от объекта, над которым производится операция. Этот механизм может действовать не только над числами, но и над другими объектами, основные соотношения между которыми могут быть выражены с помощью абстрактной науки об операциях и которые могут быть приспособлены к действию операционных обозначений и механизма машины. Предположим, например, что соотношения между высотами звуков в гармонии и музыкальной композиции поддаются такой обработке; тогда машина сможет сочинять искусно составленные музыкальные произведения любой сложности или длительности».

Примечание D интересно для истории программирования. Здесь приведена программа решения на машине системы двух линейных уравнений с двумя неизвестными, и Лавлейс впервые применяет термин «рабочая переменная».

В примечании Е Ада уточняет и развивает соображения Менабреа о возможности расчета на аналитической машине функций вида: Y= a + bx и Y = A + Bcos(X). Здесь она делает важное замечание: «Многие лица, недостаточно знакомые с математикой, считают, что роль машины сводится к получению результатов в цифровой форме, а природа самой обработки данных должна быть арифметической и аналитической. Это заблуждение. Машина может обрабатывать и объединять цифровые величины точно так, как если бы они были буквами или любыми другими символами общего характера, и фактически она может выдать результаты в алгебраической форме». Здесь же Лавлейс впервые вводит понятие цикла операций.

В заключительном Примечании G дана достаточно сложная программа вычисления чисел Бернулли.

Итак, в тексте примечаний к статье Менабреа появилась стройная теория программирования. Это почти так же невероятно, как изображение космического корабля среди наскальных рисунков. Леди Ада ввела понятия «цикл», «рабочая ячейка», «распределяющая карта», определила связь рекуррентных формул с циклическими процессами вычислений, описала основные принципы алгоритмизации, походя разработав от А до Я вычислительную программу, достойную курсового проекта сегодняшнего студента кибернетического вуза. Кроме того, она предсказала возможные направления практического использования вычислительной техники: сочинение музыкальных произведений, конструирование сложных графических объектов и даже компьютерные игры!

Эта программа вызвала восторг Бэббиджа. Он считал, что ее описание достойно отдельной статьи, а не скромных комментариев к переводу. Бэббидж договорился о публикации такой статьи в одном из научных журналов. Однако графиня Лавлейс не приняла предложения, так как это было связано с отказом или по крайней мере задержкой публикации примечаний в журнале Тейлора, и она считала невозможным не сдержать данного ею обещания. 28 июля Лавлейс восторженно пишет Бэббиджу: «Я счастлива узнать, что мои примечания требуют фактически мало исправлений. Сказать честно, они удивили меня... хотя речь идет обо мне самой. Они действительно написаны прекрасным стилем, который превосходит стиль самого очерка. Я заставила рассмеяться графа Л., когда невозмутимым тоном заметила: «Я очень довольна своим первенцем. Это необычайно прекрасный ребенок, и он вырастет в человека первоклассной величины и силы».

Менабреа был удивлен, обнаружив свою статью не только хорошо переведенной, но и снабженной обширными и глубокими комментариями и замечаниями. Статья была переведена профессиональным математиком (в этом он не сомневался), а каждое замечание было подписано инициалами AAL (Augusta Ada Lovelace), которые он не смог связать ни с одним известным ему лицом. Каково же было восхищение Менабреа, когда после длительных выяснений он узнал, что за этими инициалами кроется 27-летняя леди Лавлейс!

После окончания работы над статьей Менабреа Ада Лавлейс в письме от 11 августа задает Бэббиджу вопрос: оставит ли он «интеллект и способности леди-феи» на службе своим великим целям?» Ответ ученого был, естественно, положительным.

Неуловимым образом за годы замужества отношение Ады к математике существенно переменилось. Уход из-под опеки матери помог забыть ей навязанную неприязнь к поэзии. В ее сугубо научных текстах и письмах той поры зазвучала оглушающая метафоричность. По словам современников, математические монологи графини Лавлейс в то время более всего напоминали пламенные речи древнеримских трибунов. Сэр Чарльз Бэббидж однажды был весьма раздосадован ее фразой: «Машина — не Творец. Она — лишь слуга, послушный приказам господина». Но в то же время леди Ада принимала деятельнейшее участие в популяризации идей сэра Чарльза. Тот отныне именовал Аду Лавлейс не иначе как «моим дорогим Интерпретатором». Ему было невдомек, что через полтора века слава трудолюбивой «интерпретаторши» заставит померкнуть не только славу создателя Вычислительной Машины, но и славу автора «Чайльд Гарольда». Между тем он, безусловно, высоко ценил интуицию своей коллеги и как человек, обнаруживший клад, боялся потерять расположение леди Лавлейс. Но Ада и не собиралась бросать своего «дорогого друга», она была полна решимости «остаться на службе великим целям». Прекрасный популяризатор идей Бэббиджа леди Лавлейс настолько хорошо понимала его работу, что описала принципы действия аналитической машины с четкостью, которой не ожидал сам Бэббидж. Он неоднократно повторял, что представления Лавлейс о его работе были яснее, чем его собственные.

Став одним из авторов весьма популярной в просвещенном мире брошюры, она готова консультировать всех и каждого по вопросам, связанным с изобретением Бэббиджа. Ее

цель — высвободить творческие силы сэра Чарльза для окончательного воплощения его чудесной машины, а еще, быть может... «чего-либо золотого или серебряного». Что это, бред дамочки, увлекшейся древними манускриптами по алхимии? Отнюдь. Стремление к наживе? Отчасти. Увы, британское правительство упорно отказывалось финансировать сей непрактичный, по его мнению, проект.

Что наша жизнь? Игра!

Чета Лавлейс решила не ждать милостей ни от природы, ни от правительства и уговорила профессора Бэббиджа поискать практического применения чудо-возможностям его Машины. Так наша троица пришла к идее разработки и практической проверки правильности системы беспроигрышных ставок на бегах. Основная проблема этого направления «научной» деятельности состояла в необходимости регулярной проверки новых сценариев на практике. Но лошадки, повинуясь каким-то первобытным инстинктам, а не законам теории вероятностей, бежали раз от раза все непредсказуемей. Мужская часть игровой тройки, ощутив изрядное облегчение в кошельках, отказалась от соучастия в разработке «системы». Но графиня уже не видела пути назад. Беспроигрышная система ставок себя не оправдала. И Бэббидж, и Уильям Лавлейс, проиграв внушительную сумму, сравнительно быстро отказались от участия в игре и от усовершенствования системы. Но Ада, при помощи некоего Джона Кросса, упорно продолжала играть. Она израсходовала почти все принадлежащие ей средства и к 1848 г. изрядно задолжала.

Истратив практически все свои личные средства, она обратилась за помощью к друзьям. Но ни Олбани Фонбланк, редактор влиятельного лондонского журнала «Экзаминер», ни Дэвид Бревстер, изобретатель калейдоскопа, ни маэстро магнетических эффектов Майкл Фарадей, ни знаменитый писатель Чарльз Диккенс денег не дали. Последний даже не пожалел своих литературных талантов на написание гневной отповеди, запрещающей графине Лавлейс впредь посещать его гостиничный номер. Настораживает, что Диккенс мотивирует столь резкий тон тем, что «после визитов леди в доме завелась нечистая сила». Отчаявшись, наша леди теряет осторожность и открывает цель своего предприятия совершенно незнакомым людям. Так она попадает в руки группы мошенников и становится жертвой гнусного шантажа. Далекая от благородства банда наглых букмекеров требует оплачивать их молчание. Или деньги, или сценарии беспроигрышных ставок (!). Графиня была безутешна. Ах, если бы она только знала, что за этот жизненный эпизод ей в будущем будет присвоено еще и звание «первого хакера планеты»!

Долги леди Лавлейс погасила впоследствии ее мать, заодно она выкупила у Джона Кросса компрометирующие письма дочери.

В начале 1850-х годов появились первые признаки страшной болезни, которая отнимет жизнь леди Лавлейс. В ноябре 1850 г. она пишет Бэббиджу: «Здоровье мое настолько плохо, что я хочу принять Ваше предложение и показаться по приезде в Лондон Вашим медицинским друзьям». Несмотря на принимаемые меры, болезнь прогрессировала. Диагноз был неожиданным и трагическим. Рак. За несколько месяцев болезни леди Ада истаяла и потеряла интерес к происходящему вокруг. 27 ноября 1852 года она умерла, не дожив до 37 лет, как и ее отец. Они похоронены рядом, в семейном склепе Байронов в Ноттингемпшире. Споры о соотношении их популярности у потомков бессмысленны, приходящие на могилу кланяются обоим. Чарльз Бэббидж так и не дождался признания, хотя и пережил свою любимую ученицу почти на двадцать лет. После его смерти Машину отправили в музей Королевского колледжа в Лондоне. Раз в месяц служащий открывает пластиковый колпак, чтобы протереть ее влажной тряпкой. Однако замечательный механизм слишком сложен для подобных операций, и вековая пыль так и покоится в железном сердце.

Ада навсегда

«Мой мозг — нечто большее, чем просто смертная субстанция, я надеюсь, время покажет это...» Увы, немногое удалось сделать за свою короткую жизнь Августе Аде Лавлейс. Но то немногое, что вышло из-под ее пера, сделало ее Первой Программисткой человечества. Аналитическая машина Бэббиджа не была построена, и программы, написанные Адой Лавлейс, никогда не отлаживались и не работали, однако ряд высказанных Лавлейс в 1843 г. общих положений (принцип экономии рабочих ячеек, связь рекуррентных формул с циклическими процессами вычислений и др.) сохранил свое принципиальное значение и для программирования в последующие столетия. Интересно также отметить, что терминология, которую ввела леди Лавлейс, в заметной степени используется и современными программистами, а ее определение «цикла» почти дословно совпадает с приводящимся в современных учебниках программирования.

Стефан Цвейг писал когда-то о «звездных часах человечества». Песня, написанная за одну ночь скромным армейским капитаном Руже де Лиллем, сделала его имя бессмертным. Несколько десятков страничек, исписанных накануне дуэли Эваристом Галуа, открыли миру великого математика. «Комментарии переводчика» Августы Ады Лавлейс навсегда оставили ее имя в истории кибернетики и вычислительной техники. Мощный универсальный язык программирования АДА назван в честь леди Ады Августы Лавлейс.

При подготовке материала использованы факты из книги Р. С. Гутера, Ю. Л. Полунова «От абака до компьютера» и данные сайта www.kar.net